Atpakaļ pie saknēm

Posted on April 12, 2011

0


Mācību materiāls LB darbiniekiem.

Latvijas Bankas “augstākā matemātika” (izdiskutēta ar Aslundu un Hansenu), kas parasti izpaužas tādās visnotaļ sarežģītās formulās, kā Y = C + I + G, tiek jau kādu laiku ekonomistu (ne banku analītiķu!) vidē novērtēta kā “junk” (atkritumi), un bēdīgo rezultātu, pie kā noved tās pielietojums, mēs visi varam klātienē vērot šodienas Latvijā: tiek glābtas bankas un bagātie kreditori, bet tauta drīkst emigrēt vai nomirt – izvēle pašu rokās.

/Armands Strazds/
современный мировой экономический кризис должен напомнить нам о Марксе. Это разумное приглашение, а не призыв к мобилизации старых партийных организаций. Марксизм как политическая систе‑ма имел свои сильные и слабые стороны, и я не предлагаю возвращатьсяв эпоху идеологических битв и партийной борьбы. я привожу марксизмне как практику, а как рациональный инструмент, который сейчас такнужен нам, социологам.я не делаю заявлений об истинности или аутентичности урока, кото‑рый я извлек из Маркса. сегодня, если социология и верит во что‑то, то этомножество процессов, множество причин и множество парадигм, кото‑рые могут быть использованы для взаимодействия с теми аспектами окру‑жающего мира, которые мы избрали. в социологии вебер во многом одер‑жал победу над Марксом, и сейчас все мы тоже говорим об интерпретациипонятий «класс», «политика», «культура» и «пол». Тем не менее есть аспек‑ты, в которых ключевые особенности долгосрочных структурных измене‑ний стоят под вопросом — и прежде всего, это вопрос о структурном кризи‑се. Тут, несмотря на наше знание многих дисциплин и прославление интел‑лектуального разнообразия, мы имеем тот случай, когда, как мне кажется,одна из теорий на голову выше других в том, что касается кризисных меха‑низмов и направления долгосрочных структурных изменений. Теория, кото‑рую я преподнесу,—это сокращенная версия марксизма, фундаментальныйвывод, который Маркс и Энгельс сформулировали уже в 1840‑х. главныймеханизм, который я буду называть технологическим сдвигом.Это действительно сокращенный марксизм. Никакой трудовой теории стои‑мости, никаких упоминаний об отчуждении средств производства от рабочейсилы, никакого отстранения от животного существования. Здесь нет ника‑ких онтологических притязаний и не утверждается, что наступит какое‑либо
глубокое очищение как результат кризиса. я сократил марксизм до теориио долгосрочном экономическом кризисе; мы используем другие направлениясоциологии для изучения того, что происходит как реакция на кризис и воз‑никает после него в обществе и политике. более того, это не теория о завоева‑нии государства как следствии экономического кризиса и не сама по себе тео‑рия о революции, хотя в конце я расскажу о причинах и об уроках революции,которые извлекли социологи. И хотя в теории и подразумевается наступлениесоциалистического будущего, это не теория социализма и она не рассказываето том, что нужно делать, чтобы в будущем социализм функционировал лучше,чем раньше. Нет, это прежде всего теория кризиса.Технологический сдвиг—это механизм, посредством которого инновациив области организации и технического оборудования сокращают трудоза‑траты, таким образом позволяя меньшему количеству наемных рабочих про‑изводить больше с меньшими затратами. Маркс и Энгельс утверждали, чтокапиталисты стремятся увеличить прибыль, соревнуясь друг с другом; те,кто не справляется с этой задачей, выводятся с рынка. Но по мере того кактрудосберегающее оборудование замещает работников, растет безработицаи падает потребительский спрос. Технология сулит достаток, но продукцию,которую можно будет произвести, не удастся продать, потому что слишкоммало людей имеют достаточный доход, чтобы ее купить. Экстраполируя этуосновополагающую структурную тенденцию, Маркс и Энгельс предсказалипадение капитализма и его замену социализмом.Почему же этого не случилось за 160 лет, которые прошли с тех пор, кактеория была изложена? Как всем хорошо известно, в тех местах, где социа‑листические режимы пришли к власти, этот переход был вызван не капита‑листическим экономическим кризисом, не из‑за него же они и пали. я счи‑таю, это потому, что не случилось окончательного капиталистического крахаиз‑за технологического сдвига. Маркс и Энгельс сосредоточили свое внима‑ние на сдвиге в труде рабочего класса, они не предвидели роста многочис‑ленного среднего класса «белых воротничков», административных и офис‑ных работников, образованных профессионалов. Именно поэтому я теперьзаявляю о возвращении кризиса, вызванного технологическим сдвигом.До 1980‑х или 1990‑х механизация в основном замещала физический труд. сей‑час, на новом витке развития технологий, мы имеем замещение администра‑тивного персонала, уменьшение среднего класса. Информационные техно‑логии—а это суть технологии коммуникации, запустили вторую великую эрусокращения объемов работы, замещение коммуникативного труда—именнотого, чем занимаются работники среднего класса. Механизации теперь сопут‑ствуют роботизация и электроницизация — уродливый и неловкий терминв наш словарик скверных терминов для обозначения неоднозначных соци‑альных процессов, определяющих наше будущее в долгосрочном периоде.в то время как рабочий класс уменьшился из‑за механизации, капитализмбыл спасен ростом среднего класса. Теперь компьютеризация, Интернети лавина новых электронных устройств начинают выдавливать средний класс.сможет ли капитализм пережить эту вторую волну технологического сдвига?
в прошлом капитализм преодолел кризисы, вызванные технологиче‑ским сдвигом, пятью основными способами. я покажу, что все пять выхо‑дов теперь становятся тупиками.Выход 1. Новая технология рождает новые рабочие места и целые новыевиды занятости. Пессимизм, касательно новых технологий долгое времясчитался напрасным и ошибочным. Луддиты, которые в 1811 г. ломали маши‑ны, лишившие работы ремесленников, не видели того, что их система про‑изводства уступала дорогу промышленности, которая могла многократнорасширить производство и за столетие увеличить количество фабричныхрабочих. Теория развития, изложенная в середине ХХ в., утверждает, чтоестественная тенденция—это путь через стадии преобладания первичного,вторичного и третичного секторов экономики, то есть добывающего, обра‑батывающего и обслуживающего. Но теория развития была только эмпири‑ческим обобщением для конкретного исторического периода; нет никакойгарантии, что этот процесс будет идти вечно.Шумпетер, лучший теоретик в области капиталистических инноваций,приводит теорию о том, что новые продукты, следовательно, основныеисточники доходов, появляются на рынке благодаря складыванию фак‑торов производства в новые комбинации; это всегда приводит к тому, чтоШумпетер назвал «созидательным разрушением». Тем не менее экономисты,вдохновленные Шумпетером, слишком полагаются на не более чем экстра‑поляцию прошлых закономерностей, в соответствии с которыми количе‑ство рабочих мест, возникших благодаря новым продуктам, компенсируетрабочие места, потерянные из‑за исчезновения старых рынков.Ни одна из этих теорий не принимает во внимание технологическийсдвиг коммуникативного труда—спасительный клапан, который в прошломприносил новые работы взамен потерянных. считалось, что когда опера‑торы на телефоне и клерки теряли свои работы из‑за автоматизированныхи компьютеризированных систем, равное количество людей находило рабо‑ту в качестве разработчиков программного обеспечения, компьютерныхтехников и продавцов мобильных телефонов. Но никто не привел ни одно‑го удобоваримого теоретического довода, почему эти числа должны бытьравными, почему автоматизация этих видов технических и коммуникатив‑ных задач, например виртуальный шопинг, не может уменьшить количество«белых воротничков». Технологический сдвиг в области труда среднего клас‑са все еще на ранней стадии—в целом, он не старше 20 лет; тогда как на уни‑чтожение рабочего класса потребовалось примерно 120 лет. я не думаю, чторазрушение среднего класса займет время, сопоставимое со 120 годами.Выход 2.  географическое расширение рынков. Мы говорим об этом како глобализации, хотя глобализация — это только количественная степень,а не качественное отличие в происхождении. Даже в ограниченных государ‑ственными границами пространствах рынки росли, расширяясь в направ‑лении регионов, в которых некий продукт был изначально неизвестен;
таким образом, условия в регионах благоволили получению доходов дляинноваторов, пришедших откуда то ни было. географическое расшире‑ние работает в тандеме с новшествами, поддерживая существование объе‑мов рынка. Динамичные рынки всегда имеют налет новизны и изменений,культурный образ центра или нахождения рядом с ним или отрицательныйобраз попыток избавиться от отсталости. Либеральная версия этого меха‑низма, в глобальном или межрегиональном масштабе,—это теория модерни‑зации или теория развития; в каждом уголке мира успешно пройдут черезтри стадии, пока все предположительно не станут полностью развитымив третичном секторе экономики услуг. сейчас мы наблюдаем, как это стано‑вится реальностью на примере Индии и Китая—больших государств треть‑его мира, непреклонно идущих к современности.Неомарксистская версия этого процесса называется теорией мировыхсистем. Это менее мягкое толкование географического расширения капи‑талистических рынков; доминирование мирового рынка поддерживаетсявоенной мощью и политическими влияниями; центр‑гегемон эксплуатиру‑ет рабочую силу или сырье из периферии с помощью передаточного ремняполупериферийных регионов. Теория мировых систем усложняет модель,вводя последовательные гегемонии, отмеченные основными войнами и при‑вязанные к длинным волнам Кондратьева относительного роста и стагнациймировых рынков. Но эта последовательная смена гегемонов—Испания, гол‑ландия, великобритания, США, предположительно Китай—логически закон‑чится, когда исчезнет периферия и все области на свете выйдут на капита‑листический рынок. больше не существует предохранительного клапана,не осталось регионов для эксплуатации; капиталистический доход иссякает.оставляя в стороне конкретные заслуги предсказаний теории мировыхсистем, момент, на котором я бы хотел акцентировать внимание, это то,что глобализация рынков подрывает занятость среднего класса. Интернет‑технологии позволяют «белым воротничкам» из Индии или откуда угодно,конкурировать за рабочие места в сфере обслуживания компьютеризован‑ного бизнеса в главных капиталистических регионах мира. если раньшеработники, составляющие средний класс, были защищены от конкурен‑ции в большей степени, чем работники физического труда, то теперь этоне так; Интернет создает куда больший фонд работников, которые могутзанять имеющиеся рабочие места, особенно если им не приходится физиче‑ски перемещаться к отдаленному месту работы. с уверенностью можно ска‑зать, что современная глобализация также подразумевает куда более быст‑рое перемещение в пространстве. Менеджеры и специалисты переносятсвой опыт и навыки ведения переговоров на предпринимательские сайтыпо всему миру; этот факт, в свою очередь, делает труд высшей прослойкисреднего класса более однородным, объединяя его в один рынок труда, чтовлечет за собой возможность уменьшения затрат на менеджмент и смеще‑ния даже технократов высшего звена. бо`льшая однородность ведет к боль‑шей конкуренции за рабочие места, подрывая доходы среднего класса. я ещераз подчеркну, что этот процесс начался относительно недавно; бум высшего
среднего класса в последние десятилетия теперь становится уязвимымдля тех же самых структурных изменений, которые эксперты предрекалиих подчиненным.Раньше международная миграция обеспечивала промышленные центрыдешевой рабочей силой, и с недавних пор еще и для низших уровней продви‑нутой экономики услуг, таким образом подрывая рабочий класс более бога‑тых государств. сейчас, когда коммуникативные технологии распростра‑няют культурный капитал по земному шару более однородно, подрываетсяблагополучие среднего и высшего среднего класса.Вызод 3. Финансовые метарынки. если рабочий класс, а затем и среднийкласс технологически вытесняются с рынка труда, может ли провал бытькомпенсирован тем, что каждый станет капиталистом? Этот аргументбыл выдвинут, когда пенсионные фонды стали играть существенную рольна финансовых рынках и когда фирмы, предоставляющие финансовые услу‑ги, стали расти и агрессивно расширять клиентскую базу. в таких государ‑ствах, как США, где широко распространено домовладение, раздувание ценна жилье открыло возможности не только для рассмотрения домовладениякак способа спекулятивного вложения, но и для выведения собственностис рынка с раздутыми ценами и перевода в наличные для потребительскихрасходов. Такие финансовые практики были в числе краткосрочных причиннынешнего экономического кризиса и особенно финансового спада в 2008 г.Не берусь утверждать, что существующий кризис—это начало конца капи‑тализма. Мы, без сомнения, выйдем из этого кризиса, как и из других кри‑зисов в краткосрочной перспективе, хотя и понесем определенные убыткив будущем. Но современные финансовые манипуляции являются свидетель‑ством более глубокой структурной тенденции капитализма: нагроможденияметарынков друг на друга на финансовых рынках. Капитализм, с тех пор какон вошел в фазу самоподдерживаемого роста или бесконечно продолжающе‑гося расширения, объединил рынки товаров и услуг с рынками финансовыхинструментов. Шумпетер определил предпринимательский капитализмкак предприятие, осуществляемое на заимствованные деньги. статичныерынки просто воспроизводят существующий ассортимент и рабочую силу,до тех пор пока новые комбинации не возникают из цикла воспроизводства;это делается взаймы за счет будущего. Таким образом, с точки зрения Шум‑петера, банки являются главным элементом капиталистической системы,поскольку решают, в какой сфере произойдет перераспределение ресурсовдля развития. Но так как финансирование по сути спекулятивно, его соот‑ношение с имеющейся материальной базой может очень сильно варьиро‑ваться. высшие атмосферные слои финансовой системы могут многократнопревышать стоимость того, что на самом деле продается и покупается в видетоваров и услуг; мы можем наблюдать это на примере огромных денежныхсумм в международной валютной торговле по сравнению с объемами ВВПили чрезвычайно раздутыми суммами хедж‑фондов, особенно перед обва‑лом в 2008 г.
Под нагромождением метарынков я понимаю исторически сложившую‑ся тенденцию для любого финансового рынка давать рост рынку высше‑го порядка с помощью финансовых инструментов нижестоящего порядка.Таким образом, специалисты в области финансов могут давать обещанияоплатить и так далее до почти любого уровня сложности. Займы, права удер‑жания, акции, облигации — это все сравнительно низкий уровень нагромо‑ждения. Краткосрочные продажи акций, объединение залогов на вторич‑ном рынке, выкупы компаний с использованием кредита, фонды взаимопо‑мощи, хедж‑фонды и другие сложные трейдерские схемы являются рынкомвысшего порядка по отношению к инструментам обмена. Новая причуда —так называемые индексные фонды (ETFs, exchange traded funds), расхвален‑ные Financial Times от 1 июня 2009 г.: «Кредитные и инверсные индексныефонды, которые, по заверениям, должны приносить доход в двукратномили даже трехкратном объеме по сравнению с основными индексами иливо много раз превышающий инверсный показатель… сейчас составляют40% объема фондового рынка США. Но многие из этих индексных фондовуспешно не справляются с тем, чтобы приносить ожидаемый доход, еслидержатся дольше очень краткого периода—обычно более чем один день дляобеспеченных имуществом ценных бумаг». в принципе, нет предела количе‑ству уровней, которые могут быть добавлены. очень большие суммы могутгенерироваться на высших уровнях, хотя конвертация этих денег в товарыи услуги затруднительна. Такая иллюзия создается из‑за того, что все ониизмеряются в одних и тех же единицах — долларах, фунтах, евро; но номи‑нальное количество денег может достигать таких объемов, что их выбросв реальный, материальный мир практически невозможен.Финансовые рынки, созданные на основе друг друга, с высокой степеньюуверенности можно назвать социальным конструктом. Конечно, почти все вкакой‑то мере является порождением общества, но некоторые понятия при‑вязаны к материальным объектам гораздо меньше, чем другие. Армия, напри‑мер, в большей степени социальный конструкт, особенно в бою, где, как гово‑рил Наполеон, мораль относится к физическому, как три к одному; тем неменее армия, превосходящая своего оппонента в пять раз по вооружениюи числу, почти наверняка одержит победу, даже если имеет минимальную сте‑пень сплоченности. в мире финансовых инструментов, происходящих другиз друга, мораль, то есть процесс взаимодействия сети и ее настроений, отно‑сится к реальной экономике, как примерно 6 к 1 (что соответствует соотноше‑нию между выданными ссудами и реальными объемами банковских депози‑тов), а возможно, и как отношение сотен тысяч к одному в сфере кредитныхфинансовых манипуляций. Как социологи мы должны рассматривать соци‑альные конструкты не в качестве философских констант, а как набор пере‑менных, которые могут изучаться наукой и в их статичном отношении к сете‑вым структурам, и во времени, в их динамике резких подъемов и провалов.Мой главный аргумент по данному вопросу заключается в том, что чемболее сложно построены друг на друге финансовые метарынки, тем ониболее волатильны и подвержены кризисным явлениям с сопутствующим
взлетами и падениями, во много раз превосходящими по интенсивностите, что происходят в реальном секторе экономики. Но есть и положитель‑ная сторона, положительная, если вы стремитесь сохранить капитализм.Финансовые рынки по своей природе эластичны, как огромные воздуш‑ные шары, сделанные из чудесного материала, который может сколь угод‑но растягиваться. Это придает правдоподобие той идее, что каждый можетстать финансовым капиталистом и серьезно играть на финансовых рынках.И действительно, массовое участие в функционировании финансовых рын‑ков существенно возросло в конце ХХ—начале XXI в. благодаря пенсионнымфондам, миллионам малых акционеров‑инвесторов и домовладельцев, спе‑кулировавших закладными по схеме Понци на инфляционном рынке жилья.Как далеко это может зайти? Может ли это спасти капитализм? есть какминимум три препятствия: первое — неизбежная волатильность финансо‑вых рынков, их предрасположенность ко взлетам и падениям. Так исто‑рически сложилось со времен инвестиционной истерии в 1637‑м (голланд‑ские тюльпаны) и Пузыря южных морей в 1720‑м. спекулятивные коллапсыслучались настолько часто, что Шумпетер считал циклы чертой, заложен‑ной в природе капитализма, а их наличие—историческим доказательствомсуществования самостоятельной капиталистической динамики. Можноистолковать исторический факт и по‑другому: спекулятивные подъемы все‑гда оканчивались спуском на дно, но, в конце концов, финансовые рынкиснова шли вверх. Финансовые кризисы в природе капиталистического чудо‑вища, и исторические свидетельства показывают, что мы всегда оправим‑ся от любого финансового кризиса. Здесь мы снова имеем эмпирическоеобобщение без достойного теоретического обоснования. что будет, когдафинансовый кризис случится вкупе со структурным уменьшением рабочихмест для среднего класса—кризисом технологического замещения, которыйзатронет почти всю рабочую силу? смогут ли доходы финансового секторавырасти настолько, что смогут заменить жалование и заработную плату какосновные источники дохода для большинства?Здесь возможны два варианта: либо все станут капиталистами, живущимина доходы от инвестиций, или же финансовый сектор станет главным рабо‑тодателем—увеличится количество работников финансовой сферы. если рас‑сматривать первый вариант, то довольно трудно представить себе будущее,в котором каждый живет будучи финансовым инвестором. Необходимо перво‑начальное накопление капитала для создания финансовых ресурсов с цельюосуществления инвестиций — игорные фишки, чтобы войти в игру. Малыеинвесторы начинают со своих зарплат, сбережений и пенсий; но это как разте денежные источники, которые иссякнут из‑за технологического сдвига. Тутмы находимся на пределе теоретических знаний, и будущее политэкономииможет содержать вещи, «друг горацио, что и не снились нашим мудрецам»;но может ли нас убедить то, что в будущем, когда все будет автоматизирова‑но, целые нации будут проживать свои жизни в роли финансовых инвесто‑ров, как армия азартных игроков в казино длиною в жизнь? Не всем удаетсязарабатывать деньги на поприще инвестора; многие люди теряют свои вложения
даже в хорошие времена, а во время спекулятивного спада это случаетсясо многими. И, единожды вымытые со спекулятивного рынка, вернутся лиони обратно, отвергая возможность другого плодотворного трудоустройства?более того, финансовые рынки по своей природе не являются уравни‑тельными и концентрируют богатство в руках небольшого числа крупныхигроков на вершине пирамиды. Лучшая работа информационных сетей,взгляд изнутри, преимущество первого хода, способность лучше пережи‑вать колебания по сравнению с мелкими игроками—это все то, что позволя‑ет участникам высших метарынков получать доход за счет средних и мелкихигроков на рынках низшего порядка. Пирамидальная денежная структураиллюстрирует теорию вивианы Зелицер (Viviana Zelizer) о том, что деньгине однородны, а множественны и представляют собой разные наборы кон‑кретных валют, обращающихся в их собственных социальных сетях. Напри‑мер, игроки на поле хедж‑фондов — очень ограниченная по количеству уча‑стников группа людей и организаций; малым игрокам даже законодательнозапрещено входить на эти рынки. возможно, это сейчас не по делу—в идил‑лической финансовой утопии будущего основные инвесторы станут мега‑богатыми, но мелкие инвесторы тоже получат свою долю. будет ли этогодостаточно для того, чтобы поддерживать потребительский спрос в масшта‑бах всей экономики и, таким образом, поддерживать машину капитализмана ходу? есть подозрения, что будут запущены процессы по Марксу, такиекак стремление финансовых рынков к большей концентрации, что пуститмелких участников ко дну. Пока мы не знаем, как это подтвердить; но этотфакт заслуживает самого тщательного рассмотрения.Другой недостаток: ожидается, что технологическое замещение можетвторгнуться и на территорию занятости в финансовом секторе. Как я ужеговорил, описывая оптимистичный сценарий капиталистического разви‑тия, финансовый рынок может поддержать средний класс (в противном слу‑чае исчезающий) либо сделав всех капиталистами, либо сделав всех работ‑никами финансового сектора. Похоже ли последнее на правду? Когда всядругая работа будет технологически вытеснена, восполнит ли работа в обла‑сти финансов провал? Но почему технологический сдвиг не может про‑изойти в самом финансовом секторе? Мы наблюдали подобное, но в мень‑шем масштабе, когда интернет‑банкинг сделал ненужными ряд банков‑ских служащих и клерков, а банки урезали штат, хотя стали использоватьболее широкий инструментарий. Мантра, которую повторяют экономистыкапитализма, заключается в том, что неквалифицированный труд замеща‑ется более умелым и профессиональным. Но на сколько может увеличить‑ся количество финансовых профессионалов? временный рост их числа,который наблюдался в 1990‑х, может оказаться лишь проходным этапом;и в любом случае трудно представить, что в автоматизированном будущембольшинство работников будет работать менеджерами в хедж‑фондах. хотя,может быть, это лучшее будущее нашей мечты, которое может предложитькапитализм: никто не будет трудиться на реальном производстве, все будутжить как финансовые операторы. Может быть, мы вступим в эту фазу разви
тия когда‑нибудь позже в ХХI в.; если так, то я предскажу, что это будет заходна последний крах капитализма.Выход 4. государственные инвестиции и госслужба, кейнсианский путь нацио‑нального благосостояния. Теперь мы перейдем к путям спасения, которыене свойственны самому капитализму, а суть спасение извне. 50 лет назадшироко обсуждалось то, что капитализм был спасен процветающими стра‑нами в 1930‑х, 1940‑х и 1950‑х — либеральные «левые» спасали капитализм,в то время как «правые» показали неспособность спасти самих себя. Могут лигосударственные расходы решить проблему вытеснения среднего класса?основная форма прямого государственного найма среднего класса—адми‑нистративная работа; таким образом, любая дальнейшая автоматизацияи компьютеризация таких работ будет препятствовать и занятости в госу‑дарственном секторе. Достаточно жесткий политический режим мог бы про‑тивостоять этому через отказ от автоматизации рабочих мест; тем не менеетакая неолуддитская политика, вероятно, повлечет сатирическое порицание(чтобы понять, о чем идет речь, посмотрите фильм Питера селлера (PeterSellers) 1959 г. «I’m All Right Jack» о британских профсоюзах на пике их силы).оставаться на задворках технологического развития ради поддержаниязанятости, вероятно, было бы деморализующим и политически нежизне‑способным. Другой вариант, который в прошлом сработал, —это «военноекейнсианство»—формирование занятости за счет вооруженных сил нарядусо стимулированием экономики через военное производство. Но современ‑ные вооруженные силы стали высокотехнологичными, они трансформиру‑ются в небольшие боевые подразделения, координируемые компьютерами,спутниками, авиасенсорами, приборами наблюдения и системами наведения.вооруженные силы находятся на передовом краю роботизации, и сомни‑тельно, чтобы даже в случае мировой войны и всеобщей мобилизации былисозданы столь масштабные военные подразделения, виденные в ХХ в.Кроме прямого государственного найма, существуют и государственныерасходы — любимый инструмент из числа мер стимулирования. большаяих часть — это вложения в материальную инфраструктуру: дороги, мосты,аэропорты, энергетика и так называемый информационный хайвей (инфор‑мационная магистраль). Но эти области тоже подпадают под компьютери‑зацию и автоматизацию, следуя тренду технологического сдвига. еще менеевероятно, что государственные инвестиции в частный сектор сумеют сдер‑жать волну технологического замещения рабочих мест. Желая осуществлятьэти вложения эффективно, государство берет на себя роль капиталиста илипо меньшей мере капиталистического смотрителя, также желающего уре‑зать затраты на персонал, то есть сократить занятость.Другой способ вмешательства в действие рыночного механизма — регу‑лирование частного рынка, установление более короткой рабочей недели,защита работающих от сокращений. Такая политика широко использова‑лась Континентальными штатами, но достигла немногим более, чем замед‑ление шествия технологического сдвига. в целом, такая политика направлена
на защиту существующих рабочих мест, но сдерживает молодежь. Этапроблема может быть решена путем сознательного массового найма молоде‑жи государством; такие попытки редко предпринимались (если не считатьвоенного пути), хотя в «выходе 5» я выдвину предположение, что это дела‑лось скрыто благодаря обесцениванию дипломов об образовании.в принципе, политическая стратегия может подразумевать все что угодно,будучи ограниченной лишь политической волей, которая, так сказать, естьмобилизованная политическая власть, и ее видением, определяемым поли‑тической культурой. очевидно, что политические культуры «могут отдыхатьв стороне» в случае, если государство собирается серьезно подойти к реше‑нию проблемы технологического вытеснения среднего класса. я не утвер‑ждаю, что смешанные либеральные линии поведения государства, поддер‑живающие частный сектор, не смогут спасти капитализм от прихрамыва‑ния на большей части пути в будущее. Но комбинированный подход вряд лирешит проблему технологического замещения в долгосрочном периоде,пока экономикой движет стремление к получению прибыли.Выход 5. обесценивание дипломов об образовании и прочее скрытое кейн‑сианство. обесценивание дипломов—это повышение образовательных тре‑бований для приема на работу по мере того, как большее количество насе‑ления достигает более высоких научных степеней. Ценность выданныхсертификатов и дипломов уменьшается обратно пропорционально ростуколичества их обладателей. в США до второй мировой войны дипломыоб окончании высшей школы (то есть 12 лет средней школы) встречалисьотносительно редко; теперь они настолько распространены, что их цен‑ность при поиске работы ничтожна. 60% когорты молодых посещают уни‑верситеты, что приведет дипломы к той же судьбе, что и у аттестата о сред‑нем образовании. главное, для чего годятся обесцененные ученые степени,—так это выбросить их обратно на рынок для получения все более высокихстепеней. вообще, это бесконечный процесс; вполне возможно, что дойдетдо ситуации, которая наблюдалась в Китае в классе мандаринов последнихдинастий, когда студенты продолжали сдавать экзамены в свои 30–40 лет,только теперь это коснется абсолютного большинства населения, а не толь‑ко элиты. Разные страны переживают инфляцию образования в разныхмасштабах, но со второй половины ХХ в. все они идут по этому пути.Ученые степени—это тип валюты, измеряющей респектабельность, обме‑нивающейся на доступ к рабочим местам; как и любая валюта, она увели‑чивает цены (или уменьшает покупательную способность), когда самостоя‑тельно увеличивается денежное предложение при ограниченном наборетоваров, в данном случае при уменьшающемся количестве рабочих мест длясреднего класса. образовательная инфляция порождает сама себя; с точкизрения единичного соискателя степени, лучшим ответом на его уменьшаю‑щуюся ценность будет получение дополнительного образования. хоть этои основной механизм образовательной экспансии, он поддерживается гос‑подствующей технократической идеологией. Это значит, что повышающиеся
технические требования к работе вытесняют неквалифицированныйтруд и нынешние высокопрофессиональные должности требуют стабиль‑но растущего уровня образования. Тридцать лет назад в своей книге «The Credential Society» (Collins, 1979) я собрал свидетельства того, что технологи‑ческие изменения не являются движущей силой повышающихся требова‑ний к дипломам. содержание образования определяется преимущественноне технологическими требованиями; большая часть технических навыков,включая даже самые сложные, приобретаются на работе или через инфор‑мационные сети, а бюрократическая организация образования в лучшемслучае старается стандартизировать навыки, освоенные где‑то еще. в обнов‑ленном исследовании инфляции образования в отношении технологиче‑ских изменений я не увидел ничего такого, что бы опровергло мои заключе‑ния, опубликованные в 1979 г. То, что небольшой процент работ выигрываетот научно‑технического образования,—это правда, но это не то, что движетмассовым распространением образования. Невероятно, чтобы в будущембольшая часть людей станет учеными или квалифицированными техника‑ми. Несомненно, самый большой рост количества рабочих мест в богатыхстранах произошел за счет низкоквалифицированных рабочих в сервиснойсфере, где дешевле нанимать людей, чем заниматься автоматизацией.хоть теория образования развивается на ложных предпосылках: верав то, что больше образования приведет к большему равенству возможностей,более техничному функционированию экономики и большему числу хоро‑ших работ, предлагает решение проблемы технологического замещениясреднего класса. Такое возможно благодаря исключению большого количе‑ства людей из числа работающих; если студенты получают финансовые суб‑сидии, либо прямо, либо через кредиты с низким (почти нулевым) процен‑том, получается, что это скрытые трансфертные платежи. в местах, где идеясоциального государства непопулярна, мифология образования поддержи‑вает скрытое социальное государство. Добавьте сюда миллионы учителейи административных работников начального, среднего и высшего образо‑вания; срытое кейнсианство образовательной инфляции сможет букваль‑но держать капиталистическую экономику на плаву. существует, конечно,опасность технологизации образования: замена учителей компьютерами;если это произойдет, едва ли образование станет спасением от технологи‑ческого замещения. является ли продолжающееся распространение обра‑зования вероятным путем кейнсианского способа решения проблемы тех‑нологического сдвига?образование — одна из основных статей расходов государства, и онопытается ограничить дальнейшую экспансию. При высоких затратах естьсоблазн приватизации, переноса бремени финансирования на студентовили их родителей; но тут тоже есть предел, так как средний класс эконо‑мически зажимается. Расширяющаяся система образования, ведомая обес‑цениванием дипломов, достигнет потенциальной точки кипения внут‑ри самой образовательной системы. Это не обязательно означает конец.Можно вообразить несколько таких стадий остановки и возобновления,
по мере того как наша светская вера в спасение через образование пройдетчерез стадии лишения иллюзий и возрождения.Это повлияет на нас самих — университетских преподавателей. Даженесмотря на то, что система образования основана на ложных суждениях,я не хочу публиковать свою критику инфляции образования, так как от неезависит работа большинства моих коллег. После завершения книги в 1979 г.я, собственно, ушел из университета и стал постоянно писать; но препода‑вание более прибыльно—и теперь я вернулся. все должно откуда‑то черпатьресурсы, то же касается и существования социологии. Ирония заключаетсяв том, что социология изобличает ложные исходные положения, которыеидеологически обеспечивают ее материальную базу. стало бы политическоебольшинство поддерживать образование, если бы оно не имело утопическихпредставлений о нем? возможно, в одно из этих десятилетий мы это увидим.Наконец, развязка. Куда это все ведет? я делал акцент на том, что этоне теория революции, но теория кризиса. если кризис технологическогосдвига зайдет слишком далеко, произойдет ли революция в автоматизиро‑ванном и компьютеризированном мире, в котором очень мало людей рабо‑тают, а большая часть населения безработна или конкурирует за низкоопла‑чиваемые работы в сфере обслуживания?оставим в стороне теорию экономического кризиса и рассмотрим тео‑рию революции. с 1970‑х гг. в теории революций произошла революция.Тед скочпол, Джек голдстоун, чарльз Тилли, Майкл Манн (Theda Skocpol,Jack Goldstone, Charles Tilly, Michael Mann) и другие в своих сравнительныхисследования о взлетах и падениях политических режимов придумали то,что можно назвать теорией революционного крушения государств. Успеш‑ные революции начинаются сверху, а не с недовольного и нищего много‑численного низа. основные ингредиенты: во‑первых, фискальный кри‑зис в государстве—государство оказывается неспособно платить по счетам,а самое главное—оплачивать расходы на силы безопасности: свои вооружен‑ные силы и полицию. Финансовый кризис становится смертельным, когдаон смешан со вторым ингредиентом: раздором в элитах по поводу того, какс ним справиться. Мы можем добавить сюда и второстепенные факторы,необязательно военного происхождения, заглянув назад в прошлое, но госу‑дарственный фискальный кризис часто случается из‑за накопившихся рас‑ходов на вооруженные силы; безвыходное положение элиты особенно обост‑ряется военным поражением, которое делегитимизирует правительствои провоцирует призывы к решительным реформам. Расколы в элите пара‑лизуют государство и открывают путь новым коалициям, ставящим ради‑кальными цели. в этом «вакууме власти»—то, что теоретики общественныхдвижений теперь называют «структурой политических возможностей» —успешно мобилизуются общественные движения. Это часто случается подприкрытием жалоб «со дна», но обычно такие радикальные действия осуще‑ствляются фракциями из высшего среднего класса с лучшими коммуника‑ционными сетями и организационными ресурсами. Как давным‑давно заме‑тил Токвиль, радикальность движения не коррелирует со степенью обнищания;
то, что на самом деле определяет степень радикализма, находитсяскорее в поле идеологической и эмоциональной динамики взрывающегосяконфликта, хотя как перенести это в теоретическое поле, пока неизвестно.Повторюсь: практически все известные до сегодняшнего дня революциипроизошли не из‑за экономического кризиса капиталистических рынков,а от государственного упадка; фискальный кризис заключен в самом госу‑дарственном бюджете, но он обычно не зависит от основного кризиса в эко‑номике. Это означает, что революции могут случаться и в будущем черезмеханизмы государственного упадка, государственного фискального кри‑зиса, тупика в деятельности элиты и обеспечивать тем самым паралич госу‑дарственного аппарата принуждения. государственные кризисы случаютсячаще, чем полномасштабные экономические кризисы. что получится, еслимы посмотрим на это в контексте долгосрочного тренда технологическо‑го замещения рабочей силы? возможно несколько вариантов: революциимогут случаться в тех или иных странах, необязательно в тех, где наиболеезаметен технологический сдвиг. Или могут случаться революции, не при‑нимающие во внимание политику разрешения проблем, связанных с техно‑логическим сдвигом. Но также могут случаться революции, носящие ярковыраженный антикапиталистический характер.Так как история развивается благодаря множеству причин, будущее похо‑же на выкидывание множества игральных костей, как в китайской игреYahtzee, в ожидании, скажем, что на всех пяти костях одновременно выпа‑дут шестерки. Таким образом, мы когда‑нибудь можем получить антикапи‑талистическую революцию, которая была бы результатом сочетания госу‑дарственного упадка, возможно, поражения в войне, плюс вездесущего тех‑нологического смещения.возможная альтернатива: технологическое смещение может статьнастолько очевидным и трудноизлечимым, что некая политическая партияможет получить власть на выборах, представив антикапиталистическуюпрограмму. я не уверен в том, как оценить вероятность такого события; воз‑можно, она меньше, чем вероятность выкинуть сразу все шестерки.станет ли антикапиталистическая революция концом истории? Конеч‑но, нет. она не уничтожит политику. Даже если она будет социалистиче‑ской, она вряд ли положит конец экономическому неравенству. Прошлыйопыт социалистических режимов показывает, что им удалось снизить уро‑вень экономического неравенства примерно на половину—сравните индексДжини в социалистических и капиталистических обществах и разительноеувеличение неравенства после распада СССР.сделает ли антикапиталистическая революция людей счастливыми?Дюркгейм утверждал, что уровень счастья в человеческой истории всегдапримерно одинаков; новые обстоятельства создают новые желания и новыеповоды для сравнения. в любом случае конфликт, судя по всему, заложенв природе человеческой организации. Нам удалось узнать из истории социа‑листических режимов в ХХ в., что в них тоже есть свои участки напряженияи что нам не следует ожидать от них слишком многого. главным образом
их заслуга состоит в том, что они не являются капиталистическими и могутизбежать капиталистических кризисов.я даже не рискнул бы предположить, что антикапиталистические режи‑мы будут постоянными. вполне возможно, что они сами будут меняться либопутем выборов, либо будущих революций через 50 или 100 лет. я не вижукаких‑то основополагающих причин, по которым социалистические режимымогли бы быть более стабильными, чем капиталистические; как говорил Максвебер, все организации государственной власти стремятся к престижу вла‑сти, когда существуют такие возможности на мировой арене; и путь к револю‑ции через расходы на вооруженные силы может снова повториться—фактиче‑ски это то, что привело СССР к концу (Collins, 1999). Задолго до конца историибудущие века покажут нам серию колебаний между капитализмом и социализ‑мом, а возможно, и еще между другими непредвиденными формами.При возвращении к нашему наиболее неотвратимому кризису (траекто‑рии движения к технологическому замещению среднего класса) возникаетвопрос: через какое время это случится? я не думаю, что полномасштабныйкризис наступит в ближайшие 20 лет; но наши потомки должны будут испы‑тать удивление, если он не случится ко второй половине XXI в.существует, конечно, масса других процессов и проблем, которые услож‑нят будущее: экологический кризис, старение наций, колоссальный рострасходов на здравоохранение, гигантские межконтинентальные мигра‑ции, этнические и религиозные конфликты и вспышки насилия, возмож‑но, новые конфликты полов и сексуальных предпочтений. сфокусируемсяна главном: как все вышеперечисленное повлияет на кризис технологиче‑ского замещения? что‑то из этого будет обострять его; что‑то подтолкнетк государственному упадку и таким образом повысит вероятность соверше‑ния революции—выбрасывания нескольких шестерок на игральных костях.обратит ли что‑то из этого технологическое замещение вспять, повысивзанятость среднего класса и создав новые рабочие места, потеснив автома‑тизацию и компьютеризацию? возможно, это удастся, но до какой степени?я не вижу хорошо изложенной теории, на самом деле даже более или менеехорошо обоснованной теории, доказывающей, что мы избежим кризиса,вызванного технологическим сдвигом, маячащего где‑то в этом столетии.я могу ошибаться. Поверьте, я не желаю кризиса такого масштаба, толькочтобы подтвердить правоту Маркса. вышеизложенное собрано из того, чтосоциологи узнали за столетие нашего существования как научной дисципли‑ны. я уверен, что основная альтернативная теория, технократическая уто‑пия, неверна; она исходит из предыстории социологии, мечты сен‑симонаиз 1820‑х. Наследие Маркса, вебера, Дюркгейма и Зиммеля, а также их про‑должателей (скочпола, Тилли, Манна и многих других) дало нам гораздоболее острый, реалистичный взгляд на мир. ясно, что мы увидели недоста‑точно. Но нам есть от чего отталкиваться; следующие поколения социоло‑гов должны потрудиться, и мы будем видеть лучше, чем раньше.

Randall Collins

Advertisements
Posted in: sociālisms